... а как об этом расскажешь?
О том, что в пятницу к тебе приходит королева Меб, и ты сбегаешь с работы - с ощущением, что идешь кого-то спасать, - но нет, у тебя просто наконец-то появляется повод открыть чай, подаренный Мефистой. Очень молочный очень улун. Где-то в Коломенском висят яблоки, истекающие медом; вокруг вьются шмели и пчелы. А у тебя день и медь, медь и день, и разговоры такие, будто вы расстались вчера; в хаотично перелистываемой книге о Бродском обнаруживается фотография "потоп в Москве".
О том, что в воскресенье вы сидите с дорогим другом Ч. на летней эстраде в литквартале. Прячетесь от дождя, пьете разбавленное зеленым чаем вино - из плоской пластиковой бутылки, как из фляжки. "Милорд, что капает с неба? - С неба? трехсотая осень..."
У твоего друга невидимые крылья за плечами.
Как об этом рассказать?
Как рассказать, что у тебя есть приятель, одинокий, как оборотень, и что он оборотень и есть? Свет городских фонарей слишком похож на лунный.
Как рассказать о том, что в понедельник вечером ты приходишь домой, опьяненная ночным воздухом, людьми и пряной медовухой, и кусаешь губы, чтобы уберечься от лишних признаний. Хотя надо бы кусать пальцы, но пальцы неподвижно лежат на клавиатуре. Вся твоя жизнь состоит из лишних признаний, вопрос только в том, выпущены ли они наружу.
Как рассказать о рифмах, пляшущих среди смайликов - в асечном диалоге - а в голове дурацкое "И мы идем по тайным тропам навстречу плотоядным жопам", - но за этим дурацким прячется только нежность и ощущение взаимопонимания, по которым я успела соскучиться. И тепло.
Как рассказать о красноватой полутьме кинотеатра "Салют", где я сижу в ожидании Н.С. и "Двух дней" - и читаю Екатерину Михайлову. Подряд, а потом вразброс, и это настолько переполняет, что я выхожу под дождь и читаю под дождем. В перерывах между стихотворениями глядя на небо.
Как рассказать о том, что вкус вафель драгоценен,
что у меня в руках сокровища,
что город оплетен паутиной традиций, воспоминаний, песен и придуманных самой для себя сказок,
что утром среды я просыпаюсь в половине девятого, глажу Н.С. ладонью по щеке и, кажется, счастлива.
И, кажется, невменяема.

Я много дней молчала о важном.
Я не привыкла.

Письменная и устная речь - очень разные штуки. Обычно мне удается письменная, в ущерб устной;
но с пятницы я совершенно неожиданно свободна в устной речи - как летящая Маргарита - и вот запинаюсь о письменную, и кривые, глухие, окольные тропы, и все странно.

Со мной происходит сентябрь.