дыбробред.Я тут снова есть, а не было, какое-то время вообще нигде не было,
странная версия - к последнему рассказу я синхронизировалась с книгой Лоры Белоиван, а там как раз болезнь, и бред, и какие-то переплетенные дороги, ну, вот и у меня что-то похожее. Не болезнь, не бред, а вроде.
Что ты будешь делать, это не организм, это разладившиеся часы, это склад просроченного недосыпа, выкидывать его срочно, внимание всем постам, выкидывать не покладая рук, иначе банки взорвутся, он консервированный же, как вы не понимаете? Вы видели когда-нибудь, как взрываются на складе шесть центнеров просроченного недосыпа? Я тоже не видела, и не дай мне Бог.
Это не жизнь, это доминошки рассыпаются, я их собираю, ставлю, а на другом конце разваливаются карточные домики, надо бежать, починять, и я бегу и прошу: пусть все будет хорошо в финале, ладно? Не хэппи-энд, но вроде?
И какие-то кусочки меня то включаются, то отключаются,
я - неоновая реклама над городом,
мигаю цветным,
сейчас сутки жары и духоты, потом сутки грозы, и все, кто поплывет по улицам, руля зонтиками, воспримут меня за маяк.
Субботу помню почти целиком.
Воскресенье - фрагментами.
Еда и сон сейчас усваиваются как-то неправильно.
... в ночь на субботу сна было часа три. В ночь на воскресенье - ни одного. Изнуряющее лето, и все мокрые снаружи, как теплица внутри, и это тянется, тянется, тянется... Небо не выдержит и треснет, и оттуда польется, и я встану, чтобы закрыть окно, потрогаю мокрый подоконник, лягу обратно и забуду об этом. Это воскресенье. Это мы шли по теневой стороне улицы, времени - одиннадцать утра, начало двенадцатого, мы - это Н.С., Хунта и я. В глазах - неудалимый неодолимый пух, раздражающий на всех уровнях, от физического до духовного;
Хунта отправится своим путем,
мы придем домой, там холодный душ и лечь на горизонтальное с признаками прохлады.
Я чуть не уехала в Челябинск в это воскресенье, если б Костя не позвонил накануне вечером, то уехала бы, а он напомнил про "карточный домик" - любимейшее мое мероприятие в области ЧГК, я ждала его, шла к нему год, и вот: через три часа. Ставлю оба будильника на через два. Просыпаюсь в полной тишине через четыре. Колокола в голове траурные. Говорят: поздно.
И я начинаю неудержимо плакать. Долго, горько и неудержимо, потому что вместе с "карточным домиком" упущено что-то важное, чего я не могу назвать, потеряно совсем, и поэтому уже не будет, как прежде.
... мы используем слишком много "как".
"Как тогда в Питере", "как в Одессе".
"Как прежде".
Что оно значит вообще?
Я засыпаю. Это воскресенье, которого не было. Я проснусь в девять вечера. И впервые пойму, что "карточный домик" пропущен, и начну плакать, не испытывая дежа вю, потому что пропустила что-то важное, важнее "карточного домика", чего не умею назвать, и теперь уже никогда... никогда...
Бесконечный дождь за окном.
Н.С., обняв меня и пытаясь успокоить, рассказывает, как я вставала отключить будильники.
Потом - как открывала глаза и плакала.
Я - не помню. Я глубоко спала, и мне снилось...
что?
Мир разделился на "огорчает" и "радует".
Сместились знаки,
я - мимо себя,
и мне не жаль дня, которого не было.
Потому что на его месте были дни, которые были, даже если казались ночами.
Больше фактологии.
Суббота была рабочей,
я поспешно доделывала норму, морщилась, видя ошибки, параллельно читала всякое, параллельно аська и скайп, мы называем это разговорами, называем это контактами, без этого неуютно. Как если бы плыть в воде, не чувствуя ее кожей.
Потом - к Соффке. Магистру юриспруденции, хэ-хэй! Там все становится просто, там жареная картошка, сказочные совершенно маслята в сметанном соусе, там тушняк из банки, там ледяная медовуха, от которой по жаре ведет мгновенно,
там трындеть,
там мне показывают "Скайрим", пленяющий красотой пейзажей, жестокостью и богатой историей,
терпеть не могу в такое играть, но мне нравится быть наблюдателем, несмотря на некоторую монотонность.
Горизонталь, мало людей, хороших людей, ледяная медовуха, апельсиновый сок. Блаженное.
В параллель - китайский ресторан и д.р. Тао,
а здесь - первое мое знакомство с творчеством Макдонаха: "Однажды в Ирландии",
и это круто, и вечер может еще сложиться, но он не складывается,
он разваливается, все криво и падает, не подумал, не подождал, подставил... Подставил - это глагол. Обидно - наречие. Ругаемся. По телефону. Бросая трубки и перезванивая, никогда не подозревала, что могу таким тоном. Оууу. Оаааа. Не то, не так. Невозможно находиться теперь нигде. Ехать разбираться.
Соффка и Гор понимают, хотя объясняю я криво и через слово "посрались". Соффка дает ледяную бутылку "чинзано": "Тебе сегодня нужнее".
Вечер в этих краях мирен и тих, вечер в этих краях - утро моего детства. Все лучшее и умиротворяющее. Трамваи. Собаки, которые приходят лизать ладони и уходят бесшумно. Аптека, в которой капли для истерзанных пухом глаз.
Троллейбус связывает меня с вокзалом,
мы встречаемся у Лисы, тяжелое, которое накопилось, прорвется грозой через двенадцать часов, Лиса варит кофе, Н.С. пьет коньяк. Только не говорить. Не выяснять ничего. Не.
Быть среди людей. Совместное увлекательное. Изящное. Дело. Творчество.
Так выйдем.
Так себя вытащим.
Приезжает из Челябинска Хунта, в полночь мы начинаем,
это модуль, да, эмоционально насыщенная игра, разрядка, разваливается, складывается, складываем, разрушаем, складываем, два кота ходят среди нас: черная и рыже-белый. Ложатся на бумаги и дайсы, потягиваются, подлезают погладиться.
К десяти утра произведение закончено, и внутренняя структура партии повторяет внешнюю структуру сюжета, это красиво, "это магия игры", - говорит Олечка. Все мы тут Олечки, которые Олечки.
Это похоже на оригами. И - на жизнь.
Я влезла на незнакомую для себя территорию, играла нехарактерным, любопытно, получила максимальное количество плюшек и премию, а не как обычно, назвала мертвому шаману свое настоящее имя, а потом убила его выстрелом из распылителя, пять лет работы в НИИПЭ, ни одного ранения, не носить бронефутболку, не торопиться, краситься между кульминацией и развязкой. Когда все с оружием, волнуются, устали и спешат. Краситься, поглядывая в боковое зеркало автомобиля, командир несет в одной руке бензопилу, в другой - потерявшего сознание мальчика, местное яблоко раздора,
мы умножим число городских легенд и нездоровых сенсаций, сработаем удивительно слаженно - при тотальном непонимании друг друга, - но это неважно, а важно, что по такой жаре поплыла тушь и чуть смазался блеск на губах.
И очень сложно быть не Дарой. Непонятно, как.
... к черту фактологию. Так ничего не расскажешь о совместности и лени, лени и совместности, распластанности про простыням, блаженной прохладе и влажности, о равнодушии друг к другу, о ледяных искрах, из которых нет пламени, о концепции перезагрузок, об ужине, о том, как пересматривали "Код да Винчи",
как просыпались утром,
вообще ни о чем не расскажешь.
Вечер воскресенья. Уже не сон. Моя сладкая Энн пишет мне, что боится,
ее окружает аэропорт,
а скоро начнет окружать Америка, которую называют Латинской и про которую пишет Льоса,
где-то празднуют д.р. Артин, где-то гуляют, а моя сладкая Энн одна,
мир обнимает ее и разжимает руки, чтобы она взлетела,
я пишу ей длинные смс-ки.
Такие длинные, как могу написать разве что Ст.,
я помню - думаю - чувствую Ст. - и улыбаюсь,
и доминошки начинают падать, начинают рушиться карточные домики, я бегаю и собираю, я - разлаженные часы,
ничего уже не знаю о себе и своих стремлениях,
я много чувствую, много плачу,
отвечаю на вопросы,
потерялась,
нашлась ли?
Хорошо, что гроза. Там приятная прохлада теперь и напоенные сирени.
Я написала много слов, но про субботу и воскресенье так и не смогла рассказать.
Пусть.
АПД. В отличие от меня, мои стихи побывают в Лиме. Зависть. То ли они лучше меня, то ли везет им больше.