Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше,
а у меня в эти выходные нет ни сокровища, ни сердца,
я пережила сутки непрекращающихся слез, нервности, истерики - совершенно без причины, и без повода, выть и плакать, темно и пусто, Стикс и Лета, слово тонет в безнадежности так же легко, как и маленькая таблетка валерианки (цвета тусклого солнца).
Я прошла - и, кажется, вынырнула на другом берегу.
Н.С. вел меня за руку.

Не знаю, что это было, честно.

Где бы взять сил до середины марта.

Люди совершенно чудесные. И спасают меня, все. А тут проигрыш в нарды, как крушащаяся вселенная. Сядут ли опять боги на троны могущества?
Н.С. - квинтэссенция заботы, нежности и безнадежности.
Чудесный совершенно.
Не рассказать.

Сестра привела мне Погольского. Прямо в "Студио". Потому что в "Мыслителе" несчастный персонал носил ведрами те самые технические причины, по которым "Мыслитель" был закрыт.
ВВЧ показал мне первую серию "Биндюжника и короля". Клипы, где смешиваются тягучие восточные полумолитвы-полупесни и кадры шестидневной войны. Меня, которую я не знала. Вопросы для старшего школьного возраста. И даже дал мне седьмого гарепотера, которого я сейчас перечитываю.
Мистер Кернкросс провел спецкурс, прямо в "ЧайКоффском",
миссис Малфой и впрямь оказалась девушкой с лицом красавицы с полотен Брюллова.
Тильберт напоила меня чаем, окружила (зачаровала?) рассказами, как дом обрастает плющом, и главное - главное! - распахнула для меня не только свои воспоминания, но и свой гардероб. Благодаря ей - и благодаря Искорке! - Лили Эванс будет выглядеть не только прилично, но и женственно. А не как солдат революции. Последний же враг истребится - смерть!
А у свадебного платья будет еще кринолин.
Я надеюсь.

И во сне поняла, что самый точный вариант целительной песни - "Галльский синдром".
Что делать, куда бежать?!
Я ведь правда не могу придумать ничего более подходящего.

И я ведь не поняла, в какой момент все стало плохо.
Февраль, информация, напряженность,
пятница,
суббота,
страх,
тоска,
люди и отношения, которыми я дорожу,
мое ощущение собственных рук,
предыгровые заботы,
все это заполнило меня и хлынуло через край, неостановимо, и хлестало сутки,
и я захлебывалась.
Мы захлебывались.

Я надеюсь, что все уже в порядке.
Я знаю: из веры, надежды и любви всего труднее вера.

И я теперь осознаю, что один из моих самых больших страхов - быть оставленной Учителем.

А сокровище мое - тот, кого я именую здесь Неизменным Собеседником, а в себе именовать не умею...