Дорога на юг.
Действия потихоньку теряют смысл. "Что и зачем я делаю?" Вчера в Готической аллее был туман и фонари, очень даже сумрак. Не хочу выползать из камуфляжной шкурки. Кормлюсь смсками, отстаю от жизни, опаздываю с утра в музей, потому что ночью черт те чем занимался.
Жизнь перестает быть прекрасной. Она становится очаровательной, чарующей, нежной. Как кожа щеки, как свет свечи (а тень на стене похожа на тень крапивинского мальчишки, ну и что, что тебе скоро двадцать пять, наши тени моложе нас).
- Убери фотографию, а то я влюблюсь в тебя тринадцатилетнюю.
- Ну и влюбляйся. Я даже ревновать не буду.
- А как думаешь, мне бы удалось приручить тебя ту?
- Не знаю. Вряд ли. Может быть...
На самом-то деле я такая же. Все та же. И откуда ностальгия? И зачем еще что-то. Все просто.
Я стесняюсь, и оттого в глазах моих появляются сердитость и вызов. А по телу бегут струйки воды, смешиваясь с мыльной пеной.
Теплый. Вот в чем штука. Ты теплый, а вокруг холодно. Я уныриваю под плед и перечитываю "Город и псов". Когда я жду тебя, ты приходишь. И я завариваю вишневый чай.
Осень бесконечна, бесконечна, лето никогда не придет. Надо пережить эту зиму, надо, как говорит Тимка, законопачивать сердца.
читать дальшеПозавчера умерла Марина, Юлина двоюродная сестра. Юля плачет. Я знала Марину - несколько дней в Белокурихе семь лет назад. Или даже чуть больше, чем семь. Потому я и достала фотографию из альбома: посмотреть.
Марине не было и двадцати пяти. У нее осталась четырехлетняя дочка. Беспутный муж, безутешные родители, даже еще живые бабушки. А Марины нет. И я почти ничего по этому поводу не испытываю.
Кроме нечаянного облегчения: умерла она, а не папа. Папа не собирается умирать. Все хорошо, хорошо... Немного отдает Ремарком. Я тихо расплакалась, сидя у Скапиного шкафа, рассказала про свой страх Инквизитору. И стало легче.
А ведь я не боюсь смерти - я имею в виду, СВОЕЙ.