воскресенье, 30 сентября 2012
...Что-то делать и пусто. И еще, погружаясь в деятельность, забываешься и по инерции думаешь, что папа есть. Потом вспоминаешь, и швыряет обратно. Очень больно. Невыносимо. Пусто. И что-то делать.
Ксото говорит, я плакала во сне.
Часто плачу наяву.
Это не истерика.
Это, наверное, тоска. От тоски успокоительные не помогают.
Он лежал в ванной, лицом почти вниз. Щекой на пороге. Меня дергало, что ему жестко и неудобно. И одиноко. И я все время твердила про себя: ему уже все равно. Все равно.
Убирать тело с места происшествия следователь запретил.
Потом мама и Димка ушли в следственный комитет или куда-то там. И мы остались втроем. Я, Ксото и папа. Можно было сидеть рядом. Откинуть простыню, обнимать рукой за плечо, гладить по щеке. Он был еще теплый. Очень сложно поверить. Очень сложно не кричать. Как же так. Принесла бутылку водки, гроздь винограда и конфеты "красный мак". Конфеты не понадобились, водка не пьянила.
Когда легла на пол, симметрично ему и лицом к лицу, начало казаться, что он живой. Просто спит. От низа позвоночника и от конечностей расползался холод. И что-то тикало. Или стрекотало. Как сверчок.
Зачем-то завешенные зеркала.
Тяжелее всего - как его укладывали в черный полиэтиленовый мешок. Непривычного, беспомощно обвисшего. Мама упала на колени перед этим мешком, молча и страшно, начала целовать. У папы согнутая рука была поднесена ко рту. Разогнуть руку не смогли.
У меня до сих пор перед глазами - как застегивали мешок.
И желание бежать неизвестно куда, быть с ним.
В понедельник вскрытие.
Много фотографий. Много светлого и много "больше никогда".
И какая-то... огромность. Необъятность.
Рядом со мной Ксото, это хорошо.
... а я чего-то не могу понять про закон сохранения энергии. Или информации. Или не знаю.
Большая немая квартира обступает меня. Непривычная. И проявляются, выделяются его вещи. Его подарки. Его слова. Его предполагаемые слова.
И пугающая все-по-прежнемусть. Как было у Ремарка: "... только рядового Станислава Катчинского уже нет в живых".
Детали быта.
Приносить мелкие пользы, делать мелкие дела. Обед, ужин. Жарить котлеты. Пылесосить пол. Ходить в магазин.
Отвлекаться легко. Больно возвращаться назад.
Играть в "маджонг". Он любил "маджонг". Есть в "Короеде" блин с жюльеном. Он позавчера ел в "Короеде" блин с жюльеном.
Смотреть "Белое солнце пустыни".
Придумывать задания олимпиады по истории искусств. Забываться, смеяться. Потом вспоминать. Идти по сухим листьям.
Печатать под диктовку, проклинать канцелярит. Здороваться, прощаться. Естественно, несеестественно. Зареванное лицо племянницы. Племянник еще не очень понимает. Он ест папин "тик-так" и говорит бестактное. Его реплики как будто не замечают.
... последний подарок, который сделал папа - ему. И вложил в этот подарок душу.
Телескоп.
Апрель-май.
Что-то делать и пусто.
Вот, фотографии вчерашние выложила. Как мы ездили к Паше на шышлыки. И какой это был простой, теплый, солнечный и прекрасный день.
Пока не позвонила моя мама.
... последние пять месяцев я дергалась от каждого ее звонка. Боялась брать трубку. Вчера не дернулась. Вчера мне было удивительно спокойно, я думала, она вернулась из сада и хочет спросить, куда я пропала и во сколько вернусь.
А она отстраненным голосом сказала:
- Ольга. У нас папа умер.
... что-то делать и пусто.
Раньше мне всегда помогало писать. Написать. Сегодня не помогает.
Очень дрожат руки.
И я опять не смогу держаться во сне.
Ксото обнимает меня.
Я не очень адекватная. Читать почти ничего не соображаю, не запоминаю. Все время здесь и одновременно где-то еще, и сама не могу разобрать, где.
Я даже не могу назвать это словом "плохо". Это где-то за границами "хорошо" и "плохо" вообще, я в тех категориях не была.
Мяту консервную открыла вчера. Полила по инструкции, жду.
Жизнь продолжается. Только папы в ней уже нет.
И я не могу решить, где он, потому что не понимаю про закон сохранения энергии и информации. Потому что ни черта не понимаю.
... не знаю, успел ли он сообразить. Подумать.
Но он был бы рад, что получилось уйти так. Вовремя. Небеспомощным. Собой. И мама, и я очень хорошо это осознаем, очень много про это говорим - себе и другим - но это не объяснение, не облегчение, не утешение. Не кусок сахара в чаше, которую не пронесли мимо нас.
Так не бывает. Так есть.
Я пишу это - для себя. Но мне не помогает. Прости. Глаза полны, как озера, вровень с берегами, но ни капли не выливается. Смотрю на мир сквозь слезы. Расплывчато и ярко.
... и черный мешок, и папа - такой маленький в этом мешке, и чужая рука, равнодушно застегивающая "молнию". Я давно научилась кричать, чтоб никто не слышал. Но никогда не кричала так.
Ухожу в крик, истончаюсь, но не заканчиваюсь.
Зачем-то еще остаюсь.
Все вокруг - привычное до деталей. Это чудовищно.
И то, что я пишу - как всегда.
Но получается - как никогда.
В большой комнате висят пиджак и белая рубашка, мама приготовила. Другой какой-то пиджак. Не его любимый. Не понимаю. Мама мне объяснила, но я не запомнила.
У меня никогда не было дедушки.
Если у меня будут дети, у них тоже не будет.
Много дурацких таких обрывочных мыслей, почти отстраненных. Лучше, когда отстраненных. Потому что в остальное время приподнимает и швыряет вниз - на разные кусочки осознания, на много мелких, как на щебенку.
Что-то делать и пусто.