Сегодня: 1) стремительно холодает; 2) я опять прискакала на немецкую ярмарку. На этот раз, как умный человек, без денег. Зато наподольше. На ярмарке было сверкливо и танцевательно, глинтвейно и колбасно. Колбасками меня угощала Десколада, потому что см. выше. То есть деньги все-таки были. Но мало. Их как раз хватило на стакан глинтвейна (вкусного и волшебно неостывающего), на воробья для Н.С. и на два крошечных пирожка с яблоками. Все остальное я или трогала руками, или откусывала от добрых людей. От Сэйджа, например. Кекс - так даже вместе с бумажкой.

Кельнская колбаска отличается от венской тем, что она куриная, длинная и лучше.

Еще я всячески трогала олень Ночку. Верблюжонка и ослика сегодня не было. И солдат не было, а их я тоже планировала потрогать. В рамках погони за необычными тактильными впечатлениями. Зато были глиняные лосики, навевающие мысли о гномьих печеньках. И стеклянные стеклянности были, и безвольные, но симпатичные мягкие игрушки за Очень Большое Бабло, и валяные елочные шарики. Теплые. Десколада с одним таким прыгала в обнимку. Жадно схватила и верещала: "МОЙ-МОЙ-МОЙ!" - было очень задорно. А мы с Оками примеряли вязаных зверушек на палец. И я танцевала немного. Потому что от глинтвейна и от хороших людей вокруг возрадовалась изнутри и неподдельно возвеселилась.

Все везде! Не могу лучше сформулировать. )

Грустное: в кузнице больше не дают куячить. А просто торгуют поддельными вифлеемскими звездами.
Полезное: взяла контакты у тетеньки, которая делает авалонские яблоки. Собираюсь покупать у нее это добро не украшениями, а прямо яблоками. Так что, Макс, все тебе будет. Просто не к новому году, а потом. )
Странное: когда между каким-то рождественским хоралом и "Jingle bells" вдруг начинает звучать "Шалом алейхем".

... и кусочки немецкой речи, выловленные из окружающего пространства. Или - русской с немецким акцентом. "Йа спонсироваль зуп". Оглядываюсь - белокурый, широколицый, в очках. Что характерно, без супа.

... и бесшумная - но кажется, что слышная - музыка за огромными, от земли до неба, и холодными стеклянными дверями Музея истории Екатеринбурга. Зимняя, скрипичная, виолончельная. Виолончель держит дяденька, пронзительно похожий на Гену Ходжаева. Дирижер взмахивает руками мягко и чуточку скупо - как сдержанная нежность. А иногда сам берется за смычок и поворачивается к зрителям. Скрипачки держат спину безупречно прямо; ближайшая ко мне - само совершенство. По крайней мере, затылок. Тысячи тягучих эстонских сказок писали про нее. Ее коса - ручей, заклинание, змея, погибель. Скрипачка улыбается краешком рта и смотрит с каким-то парнем в одни ноты на двоих. Парень - явно эпизодический герой. А жаль.
Мы с Десколадой будто стоим возле аквариума, только не с рыбами, а с музыкой. Зрители и зрительницы видят нас. Но не смотрят. А что им на нас смотреть? Плавно движутся обнаженные до плеч руки, поднимаются и опускаются смычки. Музыка - это зрелище. Зрелище, говорю вам.
Впрочем, нам все равно кажется, что мы что-то слышим. Сквозь двойное пакетное стекло, сквозь шум широкой улицы, сквозь озвучку близлежащего торгового центра.

И это так, как будто Рождество уже завтра.