В меня кинули четырехтомником Джаспера Ффорде, я поймала и пошатнулась, но не упала. Только голова закружилась немного.
Довольно давно, а тут Хильдегардт около того пишет (кстати), и вот мне (некстати о Ффорде, но кстати о записи Хильдегардт) подумалось:

а верите ли вы, что хорошие объективы, умирая, попадают в рай? И там ими святой Петр снимает портреты, например. А Исидор Севильский - пейзажи, а Франциск - анималистику? Ну, или не в рай. Куда-то туда, где все они потом. И все мы будем тоже.
Я уверена, хорошие важные вещи, заканчиваясь здесь, непременно куда-то туда попадают. И любимые детские игрушки. Мягкий фиолетовый пес с грустными глазами, с которым в обнимку было не страшно засыпать даже в самой темной и чужой темноте, и инерционная машинка, и другое, что радовало сердце. Было здесь, сопровождало, а потом ломалось, терялось, утрачивалось, куда-то девалось. И какой-нибудь мертвый эвенкийский шаман (но там живой) таскает сейчас мои любимые феньки. Они заслужили, правда. И сандалии тоже заслужили. Вещи бывают верными и самоотверженными, почему бы им не быть вечными? Они часто сами за себя решают, но бывает, что и мы за них. И вот я за них тоже сейчас решаю. И впредь буду. Это что-то вроде того, что Сэло сделал для Малаки Константа в финале "Сирен Титана", если вы понимаете, о чем я. Что там у Булгакова? Свет, покой? Я придумаю им будущее по другую сторону. Вечное настоящее. Давайте придумывать вместе. Ведь у вас тоже были любимые, но безвременно утраченные вещи.