Стойка бара "ХХХХ" - лучшее место, где я когда-либо читала.
Не считая, разумеется, гаража.

Еще там был коктейль "Умберто".
Открытки на столах.
Черный чай, который заказал Витя.
Чабрец, который добавила в чай я.
Запах сигарет, которым одежда и волосы пропитались насквозь.
Порционные аплодисменты, как будто упакованные в такие же пакетики, как сахар.
Люди.
Лысый Паша Бабушкин.
Изящная девушка в черном и ее песни.
Десятиминутка плагиата.
Строка "за добрыми странниками ходят птицы".
И главное - персонажи "Книжного вора", о которых я волновалась больше, чем о себе.

А у Вити волосы подергиваются серебром по краям. Затягиваются инеем.
Витя утверждает, что лысеет и что время над ним все-таки властно.
Что он нашел себе психоаналилика и купил унитаз и стиральную машинку.

Первое, что делаю я, когда мы встречаемся, это дарю Вите коробку шоколадных ложек.
Первое, что делает Витя - спрашивает меня, не Макс ли я Горький.
Ему Макс Горький интересен как Гамлету.

И я сначала не верю, что Витя Гамлет, только головой качаю.
А потом думаю: интересно. Вот как мне с Л.Л. или, например, с Ст. - можно же сказать, что с Витей мне наоборот. Если сравнивать по плоскостям - где-то зеркально.

А еще потом я показываю Вите "Йозефа Кнехта". Лавку, которая склоняется по варианту одушевленного существительного.

К "Книжному вору" с разных сторон квадрата присоединяются:
1) название рассказа Брэдбери "Смерть и дева". только название.
2) Бёлль и Ремарк, которых я люблю больше всего остального.
3) некоторые песни Марка Мермана.
4) фильм "Германия. Год нулевой" - только не такой, каким его смотришь после "Иванова детства" Тарковского, а сам по себе.

"Сердце мое разрывается на куски".

На стойку бара "ХХХХ" я поднимаюсь по деревянной лестнице, выкрашенной в темно-зеленый.
На мне серый свитер с капюшоном и черные джинсы.
Черная сумка через плечо.
Я немного волнуюсь.
Но на самом деле на две трети я - в кабинете школы, где Руди Штайнера только что раздели донага и оценивают.

Витя потом говорит.
Ласька, знаешь. Не обижайся. Но твои стихи надо читать без пафоса, как мне кажется. Просто. Это я компенсирую пафосом недостатки ритма, рифмы. Тебе не надо ничего компенсировать. Тебе не нужен пафос.
Или как-то так.

А я просто не умею читать.
Учусь.

Я не слышу себя. Я оглушающе не слышу себя. И такой хороший микрофон. И такая тишина. Я стою на стойке бара "ХХХХ" и думаю, что выбрала неправильные три текста. Но уже поздно. Еще я не уверена, что я себя контролирую. Одной рукой я держу айпад, второй взмахиваю невпопад.
Я думаю об Афине и о том, как она когда-то читала про "блаженного циника, долбаного идиота".
Потом - о куске набережной, где разворачивается действие "птицы Алены".
Потом - об игрушечном паровозике из третьего стихотворения, что он синий с желтым.
Но вообще-то я ни о чем не думаю.

Дальше я спрыгиваю со стойки, минуя лестницу. Паша Бабушкин подает мне руку.

Дурацкая дурацкая я.

И еще на автомате приняла слова вежливости за надежду. Пока не встряхнулась.

Витя обнял меня, прижался колючей щекой к моей, извинился и убежал - успевать на Сортировку.
Я дождалась близкого финала.
Пожала руку конферансье - человека с надписью "85" на футболке.
Попрощалась с Пашей Бабушкиным.
Неторопливо вышла под четко очерченное морозное небо.
И положила в рот гранатовый леденец.
Без сахара.
Без всего.

Розовый, круглый, маленький.

А если по-настоящему, то ничего, кроме пожаренных мамой сырников и "Книжного вора", со мной сегодня не происходило.
И даже в баре "ХХХХ" большую часть времени я была - там.
И сейчас.
Мне осталось еще почти девяносто страниц.
Прекрасных.
Пронзительных.
Страниц.

И я знаю, что на завтрашнюю тренировку я должна прийти, уже прочитав.
Опустошенная.
В состоянии "после".
Как после долгого сна. Долгого изнурительного перехода. Долгого секса.

Через меня пролегла Химмель-штрассе со всеми ее домами.
Через меня течет река Ампер.

Я читаю эту книгу по-македонски. То с бумаги, то с экрана.
У меня давно.
Очень давно.
Не так давно, как Внутренняя Греция.
Но.
Есть Внутренняя Германия.

И я мысленно обнимаю Реду.
Которая принесла мне "Книжного вора".
И Ими, которой важно, что я его читаю.
И почему-то Синт.
И небо. Четко очерченное морозное небо Екатеринбурга.