Меня осалила
Trush, поэтому не могу не. ))
Пользуясь случаем, передаю пламенный привет
Mefista. ))
В чем суть: в течение пяти дней осаленные постят по ежедневному стихотворению на выбор. С комментариями, почему выбран именно этот текст.
Еще полагается передать эстафету дальше. Пятерым. Что ж. Реда, Айша, Мим, Джулия, Энж. Вам раздаю эстафетные палочки. ))
день первый.День первый.
Ксения Чарыева.
Это стихотворение совершенно случайно оказалось в моей жж-ленте в начале февраля (я как раз вернулась из Москвы) и попало в точку, а точкой, собственно, и была я.
А еще оно ближайшее ко мне на данный момент. Я читала его вчера ночью. Прямо ртом. Ради четвертой строфы. Это уже почти Аля Кудряшева: "и поэтому ты не покинешь четвертой строфы". Только у нее "строки" на самом деле. А у меня - "строфы".
мне снилось, что листаю я
большую книгу под дождём
про то, как мы с тобой идём
в невероятные края
и чтоб страницу шевельнуть
мне приходилось грудью лечь
на буквы, стлавшие нам путь
сперва как знак, затем как след
мне приходилось руки врозь
разнять на ширину пути
во сне, как если бы спалось,
почти лежать, чтобы идти
и счастье пенилось, пьяня,
хоть я была с собой честна,
что ты не видишь ни меня,
ни книги, ни дождя, ни сна
хоть, стоя в пене и огне
в мокрой бликующей листве,
в пути и в счастье, как в броне,
я знала: я проснусь в москве -
а плечи сладко затекли
как будто правда ночью я
читала книгу из земли,
вширь разводя её края.день второй.День второй.
Поль Валери, "Кладбище у моря", пер. с фр. Евгения Витковского.
Потому что вчера я второй раз посмотрела "Ветер крепчает".
Потому что сейчас я впервые читаю это стихотворение - и один за одним встречаю образы, перешедшие в фильм.
(и да, есть другой перевод, где "Ужель тень черепахи мне закроет // Недвижного Ахилла быстрый бег").
“Ищи себе, смертный, у богов уменья по уму,
ступени по стопе, помни, в какой мы доле.
Не пытай бессмертия, милая душа –
обопри на себя лишь посильное”.
Пиндар, III Пифийская песнь, 59 – 63.
(Перевод М. Л. Гаспарова).
Спокойный кров среди гробниц и пиний,
Где ходят голуби, где трепет синий;
Здесь мудрый Полдень копит пламена,
Тебя, о море, вновь и вновь слагая!
Внимать покой богов – сколь дорогая
За долгость мысли плата мне дана!
Как тонок труд молниевидных вспышек,
Сжигающих алмазных искр излишек,
Какая тишь на пенах зачата!
Возляжет солнце над пучиной водной –
Твореньем чистым истины исходной
Мерцает Время, явствует Мечта.
Минервин храм, сокровище, отрада,
Спокойства обозримая громада,
Надменный Зрак, и огнен, и суров,
Завесы чьи над толщей сна владычат!
Мое молчанье!.. Златочерепитчат
В душе воздвигнутый, Великий Кров.
Над Времени обзорною вершиной
Стою, вместив её во вздох единый,
Во взор морской – вбираю небосвод;
О круг богов, мой высший дар приемли –
Бестрепетные искры, что на земли
Верховное пренебреженье шлет.
Как для плода нет радости безбрежней,
Чем в сладость обратить свой облик прежний –
Вот он вошел в уста, и вот исчез, –
Так я вдыхаю дым, которым буду;
Душе сгоревшей внятен отовсюду
Прибой, представший пением Небес.
О Небо, вот я пред тобою ныне!
От праздности могучей, от гордыни
Себя отъемлю и передаю
Пространствам озарённым и открытым;
Скользящей хрупко по могильным плитам
Я приучаюсь видеть тень свою.
Душа, пред факелами равноденства
Предстань сиянью мудрого блаженства,
Оружью света ныне дай ответ,
Стань первой вновь, стань изначально чистой,
Узри себя!.. Но перед мраком выстой,
С которым власть над миром делит свет.
Лишь для меня, и лишь во мне едином,
Под сердцем, в роднике стиха глубинном,
Меж пустотой и чистым бытиём,
Величье, знаю, эхом отзовётся,
Чтоб горький сумрак гулкого колодца
Звенеть остался в будущем моём.
Ты знаешь ли, лжеузник сонной пущи,
Залив, решётки скудные грызущий
Слепящих тайн моих закрытых глаз –
Чью плоть ничтожишь утлым приговором,
К земле костистой гнёшь чело, в котором
О мёртвых просверк мысли не угас.
Утешен я священным сим отрезком
Земли, что напоён бесплотным блеском,
Где светочей господствует волшба, –
Здесь всё одето в камень, злато, хвою,
Здесь мрамор тенью шевелит живою,
И море стережет мои гроба.
Ты, псица полыхающего солнца,
Гони отсюда идолопоклонца,
Когда, блюдя пастушеский урок,
Пасу моих могил спокойных стадо –
Здесь робким голубям бывать не надо,
И любопытство ангелов не впрок.
Здесь будущему празднствовать так просто
Изглодана цикадами короста.
Здесь мир жарою пожран и угрюм,
Как вышедший из пламенного горна:
Небытием пьяна, здесь жизнь просторна,
И горечь сладостна, и ясен ум.
Спят мертвецы, – к их тайне благосклонно
Земли от зноя высохшее лоно;
Недвижен Полдень и самозабвен
Там, наверху, в пленительном безделье...
Чело, и совершенное очелье,
Я – смысл твоих глубинных перемен.
Лишь я служу тебе противоречьем,
Раскаяньем и страхом человечьим –
Алмаза твоего изъян живой,
Но, мрамором придавленный в дремоте,
В корнях дерев народ, лишённый плоти,
Уже неспешно сделал выбор свой.
Расплавленный отсутствием всецелым,
Стал красной глиной облик, бывший белым, –
Отъятой жизни дар – цветком возрос!
Где всё, что было некогда привычным,
Единственным, неповторимо личным?
В глазах – личинки ныне вместо слёз.
Стон девушки, заласканной в щекотке,
Уста, и миг стыдливости короткий,
Трепещет грудь в пленительном жару,
Кровь на губах, измученных защитой,
Последний дар, еще ладонью скрытый –
Всё станет прах, и вновь пойдёт в игру.
Ужель, душа, ты тянешься к покою,
Ко сну, который ни волной морскою,
Ни золотом обманно не цветёт?
В пар обратясь, возобновишь ли пенье?
Нет! Всё течёт! Святое нетерпенье
Иссякло, – бытие полно пустот.
Скелет-бессмертье, чёрный с позолотой,
Ты манишь в смерть с отеческой заботой,
Ты лавры на чело не зря снискал –
Благочестива хитрость, ложь прелестна!
Но истина конечная известна –
Смеющегося черепа оскал.
Вы, пращуры, вы ныне персть земная,
Что спит, стопы идущих препиная,
Под них главы пустые подложив, –
Червь подлинный вам угрожать не может,
Он ничего под плитами не гложет,
Он лишь во мне, он только жизнью жив!
Любовью ли, иным огнём сугубым
Снедаем он, разящий тайным зубом –
Как ни зови его, итог един:
Он видит, алчет, мыслит, – год за годом
Он числит плоть мою своим феодом,
Он ведает – кто раб, кто господин.
Зенон Элейский, о Зенон жёстокий!
Меня ли ты в назначенные сроки
Стрелою нелетящей поразил?
Рождённый звуком, я простерт во прахе.
Ах! солнце... Жуткой тенью черепахи
Душе недвижный кажется Ахилл.
Нет, нет! Воспрять – и выжить в эрах новых!
Довольно, плоть, тебе дремать в оковах!
Вливайтесь прямо в грудь мою, ветра!
Мне душу и верни, и распечатай,
О море!.. О прибой солоноватый,
С тобою слиться мне пришла пора!
Да! Ты, о море, – бред, лишённый меры,
Хитон дырявый на спине пантеры,
Весь в идолах солнцеподобных звёзд, –
Мятеж, молчаньем налитой до края,
Сверхгидра, что пьянеет, пожирая
Свой собственный, свой ярко-синий хвост.
Крепчает ветер!.. Значит – жить сначала!
Страницы книги плещут одичало,
Дробится вал средь каменных бугров, –
Листы, летите! Воздух, стань просторней!
Раздёрнись, влага! Весело раздёрни
Спокойный кров – кормушку кливеров!день третий.День третий.
Признаться, я думала над "нашим первым всё" Пушкиным или "нашим вторым всё" Бродским, но пока не додумала - раз; и к тому же Пушкин был вчера у Айши и Мима, а Бродский сегодня у Хельги Траш - два.
Поэтому - внезапно - Йозеф Кристиан Зейдлиц, "Летучий корабль". В классическом переводе Лермонтова.
Стихотворение, которое с детства со мной. Подарок папы. И первое, что я вообще узнала о Наполеоне. Я помню его наизусть и иногда я читаю сама себе, как и "Вересковый мед" Стивенсона (тоже подарок папы).
Вообще, тексты, которые открывал/показывал мне папа, люблю особенной любовью.
По синим волнам океана,
Лишь звезды блеснут в небесах,
Корабль одинокий несется,
Несется на всех парусах.
Не гнутся высокие мачты,
На них флюгера не шумят,
И, молча, в открытые люки
Чугунные пушки глядят.
Не слышно на нем капитана,
Не видно матросов на нем;
Но скалы и тайные мели,
И бури ему нипочем.
Есть остров на том океане —
Пустынный и мрачный гранит;
На острове том есть могила,
А в ней император зарыт.
Зарыт он без почестей бранных
Врагами в сыпучий песок,
Лежит на нем камень тяжелый,
Чтоб встать он из гроба не мог.
И в час его грустной кончины,
В полночь, как свершается год,
К высокому берегу тихо
Воздушный корабль пристает.
Из гроба тогда император,
Очнувшись, является вдруг;
На нем треугольная шляпа
И серый походный сюртук.
Скрестивши могучие руки,
Главу опустивши на грудь,
Идет и к рулю он садится
И быстро пускается в путь.
Несется он к Франции милой,
Где славу оставил и трон,
Оставил наследника-сына
И старую гвардию он.
И только что землю родную
Завидит во мраке ночном,
Опять его сердце трепещет
И очи пылают огнем.
На берег большими шагами
Он смело и прямо идет,
Соратников громко он кличет
И маршалов грозно зовет.
Но спят усачи-гренадеры —
В равнине, где Эльба шумит,
Под снегом холодной России,
Под знойным песком пирамид.
И маршалы зова не слышат:
Иные погибли в бою,
Другие ему изменили
И продали шпагу свою.
И, топнув о землю ногою,
Сердито он взад и вперед
По тихому берегу ходит,
И снова он громко зовет:
Зовет он любезного сына,
Опору в превратной судьбе;
Ему обещает полмира,
А Францию только себе.
Но в цвете надежды и силы
Угас его царственный сын,
И долго, его поджидая,
Стоит император один —
Стоит он и тяжко вздыхает,
Пока озарится восток,
И капают горькие слезы
Из глаз на холодный песок,
Потом на корабль свой волшебный,
Главу опустивши на грудь,
Идет и, махнувши рукою,
В обратный пускается путь. день четвертый.День четвертый.
Открыла "Песни западных славян" Пушкина, примерилась запостить, но вдруг передумала. Тема стихов-из-детства уже была вчера.
У Кавафиса горький вкус политики.
Пастернак актуален помянуть февраль, но более никак.
Современники странно и неуместно смотрятся/звучат рядом с классиками.
Пусть сегодня будет Мандельштам. И внезапно - не любимое среди меня и проанализированное в одиннадцатом классе "Природа только Рим и отразилась в нем", хотя хочется его (и тем более что течение этого флешмоба в ленте очень на меня влияет, получилось бы эхо вчерашнего Мандельштама у Саши и вчерашнего Киплинга у Айши).
А вот так.
Один из моих любимых примеров рефлексии автора. Взгляда поэта на себя самого, минуя поэта, но не минуя.
Это какая улица?
Улица Мандельштама.
Что за фамилия чортова --
Как ее ни вывертывай,
Криво звучит, а не прямо.
Мало в нем было линейного,
Нрава он не был лилейного,
И потому эта улица
Или, верней, эта яма
Так и зовется по имени
Этого Мандельштама...день пятый.День пятый.
Хотя вообще-то он ночь.
Перебираю свои прецедентные тексты, как бусины на четках.
Думаю про "Рождественский романс".
"Как будто жизнь качнется вправо, качнувшись влево".
Еще думаю про стихи дорогих мне людей.
Но все-таки нет.
Андрей Вознесенский, "Песня акына".
Отдельно прекрасна в исполнении Высоцкого, кстати.
О диалоге и монологе, о любви, ревности и неизбывном.
Вознесенский случился со мной раньше Бродского. Его открыл мне папа - как дверь. Конец девятого и начало десятого класса. А конкретно это стихотворение было мне узелком с Айтматовым (и Бахтиным)) - а потом стало кусочком жизни. Не то чтобы совсем сбылось - но достаточно, чтобы понять.
Ни славы, и ни коровы,
Ни тяжкой короны земной -
Пошли мне, Господь, второго,
Чтоб вытянул петь со мной.
Прошу не любви ворованной,
Не милости на денек -
Пошли мне, Господь, второго,
Чтоб не был так одинок;
Чтоб было с кем пасоваться,
Аукаться через степь,
Для сердца - не для оваций,-
На два голоса спеть;
Чтоб кто-нибудь меня понял,-
Не часто, но хоть разок,-
И с раненых губ моих поднял
Царапнутый пулей рожок.
И пусть мой напарник певчий,
Забыв, что мы сила вдвоем,
Меня, побледнев от соперничества,
Прирежет за общим столом.
Прости ему - он до гроба
Одиночеством окружен.
Пошли ему, бог, второго -
Такого, как я и как он...АПД и P.S.АПД и P.S.
Два стихотворения, не вошедшие во флешмоб.
Евгений Лукин, "Бал был бел".
Просто потому, что я сегодня впервые иду на бал. Не как Наташа Ростова, но на бал же. ))
Призрачно голубел
в окнах вечерний Краков.
За исключеньем фраков
бал был бел.
Люстры поколебал
воздух волной тугою.
Право, пурга пургою,
бел был бал.
Бог тебя не забыл -
рек: "Бери, человече,
дар стихотворной речи:
бал, бел, был..."
Нгвембе Ронга, пер. Лина Лобарева.
Это вот как я над рассказом "Кот был спокоен" всегда плачу, не могу удержаться - так же; а потому перечитываю редко и редко вспоминаю.
украл кусок мяса
спрятался за краалем
захлебываясь слюной
сотворил молитву
предкам
как подобает
отведайте лучшую часть
а после и я
что останется
предки смотрели с ужасом
ешь скорее
скорее ешь
сынок
сыночек.
@темы:
чужое и прекрасное
-
-
25.02.2014 в 09:13-
-
25.02.2014 в 09:15-
-
25.02.2014 в 12:12-
-
25.02.2014 в 12:18-
-
25.02.2014 в 19:34-
-
25.02.2014 в 21:49-
-
25.02.2014 в 22:07-
-
26.02.2014 в 11:37-
-
26.02.2014 в 11:40-
-
01.03.2014 в 02:47промолчала после Валери, хотя я действительно - действительно! - не постигаю, как это можно было перевести. потому что читать в оригинале это так же трудно, как и прекрасно. *у меня до сих пор где-то лежит подстрочник, на который ушло несколько часов*
промолчала даже после "Улицы Мандельштама")
но все, теперь пришла восхищаться подборкой и выражать солидарность)
... и, кстати, я ее не слышала в исполнении Высоцкого. даже странно.
-
-
01.03.2014 в 10:53Ничего не знаю о французском языке, увы, так что верю на слово.
... и, кстати, я ее не слышала в исполнении Высоцкого. даже странно.
Очень рекомендую.
-
-
01.03.2014 в 14:57