Конечно, когда кто-то пишет в ленте: "Исландия! Исландия!!!" - я думаю: о, человек в Исландию приехал, радуется Исландии вокруг, клево быть им! (и представляю Рейкьявик, гейзеры и популярный фильм Гоблина Юрьевича).
Но потом оказывается, что на деле жизнь проще, жестче и про футбол, и в ней отсутствовал смысл быть романтичной и мечтательной.

С другой стороны, футбол проходит, а Исландия в информпространстве остается. Это как волна - и ракушки, которые выносит волной на песок, а на песке лежим мы.
Вчера в глубокой ночи, к примеру, синхронно работали с главным редактором и параллельно переписывались в чатике (чтобы не умереть от процесса). Ну, и кто еще не спал, с нами тоже были (Кромвель и Костя). Так взялись придумывать себе исландские имена. Очень красиво получается! Михель Андерссон. Хельга Вольдемарсдоттир. Утром как-то не так всё, а ночью вставляло прямо!
Или тоже: ходили в "Перекресток" с Н.С. (за пирожными к маминому приезду), и на кассе перед нами стоял дяденька, который покупал четырнадцать железных банок с надписью "исландка". Консервированную исландку! (вот он приходит домой, открывает банки, собирает ее из запчастей, ну ладно, одного уха не хватило, фиг с ним, за догоном не побегу, будет безухая; поливает мертвой водой, исландка срастается, поливает живой водой, исландка оживает, говорит с ним по-исландски, он приносит ей хлеб и сыр; а потом старается вернуться домой с работы пораньше, она ему как тамагочи, как мандрагора из песни Тикки, как крыса в тюремной камере, выманивающаяся на хлеб и свист; он приручает ее капля за каплей; он учит исландский язык, который не пригодится ему больше нигде, никогда; пока он спит, она гладит его по голове, но он не чувствует этого и не просыпается; через три года она умирает: видимо, это была просроченная живая вода - ну, или разбавленная; он стоит над своей исландкой, а она лежит на ковре, такая непривычно маленькая и мертвая; он вспоминает, как она часто трогала себя за отсутствующее ухо - за то место, где могло бы быть ухо! - и глаза ее обращались как бы внутрь себя; он плачет, что тем летом поленился сбегать в "Перекресток" за еще одной банкой, а сейчас уже поздно, поздно, безнадежно поздно; он несет исландку в ванну, разрезает на четырнадцать частей, кладет в банки - не те, изначальные, а какие-то другие, какие попало, из-под горошка, из-под фасоли - и ночью хоронит во дворе; ему страшно: почему-то кажется, что лопатой он может перерубить электрический кабель; за кленами - на помойке - кто-то опасно шуршит; он охлопывает руками землю, возвращает на место пласты дерна и снова плачет; это как потерять фамильяра, выращенного в травинке; это - быть одному и остаться одному, только еще с набором исландских слов, похожих на воркование голубей).

... блин. Хотела написать какие-то приколы актуальные (уже забыла). И как мы жили без мамы (и без телевизора!!) почти неделю. И какие у нас были великие дожди, просто макондное Макондо, и как сквозь стену этих дождей и сквозь все текучие ремонты дорог ко мне однажды вечером приехал мой брат (все больше в его волосах серебра и соли! уже почти нет перца!) и привез два огромных пластиковых корыта со свежайшей, прекраснейшей садовой клубникой. И как наконец-то созрели орешки в абрикосьих косточках. И какой снотворный и скорбный все-таки шведский фильм про Нильса Хольгерссона. И как мы с Н.С. выстирали коврик. И как Н.С. оказался куда домохозяйственней меня, зато я придумала жарить на завтрак кабачки с сыром, а один раз испекла яишницу-шедевр. Как жонглирование словами спасает меня и не меня. Какой фонтан непредсказуемый у Ельцин-центра. Как волнительно-свеж город в эти дни. Как мы вчера водили в "Пиотровский" трех детей: двух себя и одну Лизулисенка. На что пошли деньги из Проклятого Конверта. Но как-то увлеклась исландкой вот и думаю о ней. А на себя не хватает слов.

Ладно, книжки вот покажу.
Н.С. купил мне сборник крутейших статей за многоденег! (потому что РАНовского учебника прапаэзию уже нигде не было, пока я думала, его расхватали, и я огорчилась, и надо было утешать). А я себе сама - детскую книжку про лето (в соответствии со своим интеллектуальным уровнем и культурным запросом).
Закопалась уже туда и туда; думаю про море и про лакановскую, кажется, идею об экзистенциальном тупике, что знак не может стать означаемым.

Счастлива, на самом деле. Счастлива быть песчинкой в калейдокопе. Снова читать - и снова хотеть читать. Снова быть. Снова быть рядом с Н.С.
Вчера - поедать огромные чебуреки во "Времяче", сегодня - знать, что номер уже сдан, и немножечко ужасаться перспективе девяти шведов, анонсированных на вечер.

Мама с Алтая привезла неправильного молодого меда, прозрачного и светлого. Огромного сыра. Ядреного чеснока. Два шампуня нам, один из торфа со смородиной, второй из травы солянки (страшенные оба, не мылится ни один). А себе купальник, потому что Белокуриха украла у нее купальник (непонятно, когда и где).

Вот вроде получается что-то. Но исландка, исландка. Где-то там, три года вперед, лежит под землей мертвая и расчлененная, расфасованная по чужим банкам. Крот избегает соваться к ней. Черви обходят ее стороной. Зато сверху растут подорожник и пастушья сумка, а еще выше летают ласточки, а еще выше - голубизна и облака.
(but heart! heart! heart!).