История древнерусского искусства - редкостная гадость, равно как и Голынец Галина Владимировна. Но терпимо.

Гораздо лучше рисовать доски и ведра, чем гиперболические параболоиды и коноиды, определенно. Но карандаш в пальцах выхывает у меня смесь бессилия и отчаянья. Не люблю рисовать. Хотя сегодняшняя композиция у меня получилась на удивление прилично, особенно то самое помянутое ведро.



На улице было тепло и приятно, так что домой идти не хотелось. Я немного поторчала с Эленвэ Харитоновой и Вирной Фоминых на остановке, поедая арахис с изюмом. Пловина третьего, у меня была куча времени и полгорода. Я шла по дымно-золотистым аллеям, усыпанным суховатыми листьями плитам, сидела на скамейках в сердцевине города и парке Энгельса, памятном парке - и читала упоительные строки о Филиппе Красивом. Филиппе Великолепном. Томик Мориса Дрюона лежал на моих коленях, даже когда я сидела перед мольбертом.

Ромашки, сурепка, пижма. Ясени вдоль Бажова, потом липа и тополь, потом клены, подергивающиеся багрянистым осенним светом. Город с высоты Метеогорки - дымы, четкие кукольные здания, тонкие, точно сошедшие с гравюр, зелень, золото и румянец. Я сидела над улицей, спиной привалившись к березам, и получитала-полудремала. Земля была влажной и теплой.

"Каждое лето - последнее" (с).

Под моими ногами шли прохожие и неслись автомобили. за спиной - барбарисовая стена, жухлая трава, цветы, которым нет названия.

Потом - путь домой, книга и тревожный сон, где я отдавала бумагу огню, а ветер уносил ее в небо, вырывал у меня из рук, а потом сносил меня с крыш гаражей на асфальт, на стекла, и я не могла зацепиться, падала и просыпалась.