Сижу, рожаю рецензию на так и не дочитанную книжку. Заодно читаю вторую, "Шпионский роман" Акунина. И понимаю, что на него рецензию писать будет несравненно тяжелее.

Бэла Абрамовна (не понимаю, как мы с ней умудрились не встретиться на открытии синагоги? Нонна Шапиро там меня заметила, но не подошла, сомневалась, я или не я) пожаловала мне огромную коробку мацы с царского плеча. Здорово! А то я как-то уже привык, что в месяц нисан бывает эта роскошь, что весь май можно есть хрусткий несоленый хлеб, один из самых любимых хлебов. А в прошлом году мацы не было, как-то не сложилось.

Сегодня гуляли. Бесприютные места у прекраснокирпичной методистской церкви, резанувшая сердце тоска, босиком по асфальту, I want to be forever young, бегущие впереди аккуратные фигурки:

Шкурка рыжеволосая, в красной майке, черной юбке и полосатых носках;

Канцлер с гитарой и фотоаппаратом у пояса, юркий и тоненький;

Скапьская, увешанная всякими шняжками, и тоже босиком;

сине-джинсовый братец Фриц, скрипка в футляре, бубенчиковый браслет на тонкой лапке;

Хока в черном плаще, с распущенными по нему волосами, монументальная и неспешная;

УрукХай печальный.

И, клянусь, были моменты, когда я видел себя со стороны, немного сверху и затемненно, будто через сумеречно-синие стекла киосков, когда я видел ветер, запутавшийся в рубашке, плеер у пояса, собственное глуповато-растерянное лицо.

Обратный путь был как мультик "По дороге с облаками".

Домой шел уже в сумерках, один, торопливо и с крохотной музыкой в ушах, для одного меня, с крохотной тоской в глазах - а вот это, хочется верить, не для меня одного, минута молчания в память о том, что было год, ровно год назад. Целая минута. Потом мельком оглянуться на такие знакомые дома, такие знакомые улицы и дворы, крысьей побежкой на неизвестность от прошлого, три ритуальных глотка пресной и холодной из колонки и ожидание, вплоть до того, что начинаешь пристально вглядываться в прохожих, что вот сейчас вы столкнетесь нелепо и скомканно, и что-нибудь будет. Но так бывает только во сне. Так что мне оставалось только свернуть с Куйбышева налево и пойти вдоль реки, по темной набережной, и смотреть на размеренно катящуюся черную воду - да-да, вот именно,

Ты плывешь водой черной,

Смертною рекой горной... (с) -

это успокаивает. Меня вот успокоило. Я пришел домой и задернул шторы. И дал себе слово.