По осени мы с Ольгой-р. и Дашей ходили в два парфюмерно-косметических магазина (нюхать туалетные воды и пугать продавчих-консультанток); так вот, была там туалетная вода, которая мне понравилась все-таки.
Она стоила шестьсот с чем-то рублёв и называлась "Green kisses". Зеленые поцелуи.
Кажется, сегодня я в полной мере узнала, как это - зеленые поцелуи. ))
И Виконтики не могли не оценить фишку. ))

Я сижу у компьютера, не сняв линзы, и пахну чужими сигаретами и зимним ветром.
Я пережила длинный день-вечер-ночер, а о длинном дне-вечере-ночере просто нельзя написать коротко.

посему пишу длинно.Тем более что это был день, когда я увидела, как моя бабушка медленно умирает; а видеть практику - совсем не то же самое, что знать теорию.
День, когда у меня появился вклад в сбербанке; я стала свидетелем пневмопочты и обладателем сберкнижки.
День, когда я в общих чертах познакомилась со своим персонажем; и знаете, если персонаж - не твоего авторства! - в некоей пограничной ситуации ведет себя абсолютно так и абсолютно теми же словами, как повела бы себя ты, то у вас с ним сложится. Будь он даже из индийского сериала.
День, когда Эжен упал к моим ногам, а Чешир совершил ради меня подвиг. Поменяв немецкий грог на японский.

Анекдот про попугая с двумя ниточками.
А я испытывала неловкость и цитировала "пирожки".
Я пила теплый чай с сахаром, я впитывала байки и беседы кожей. Кожей, под которой бьется сердце.
Это было на кухне у Инуки. На Кухне Свободы и Просветления. Где можно раскинуть руки, можно вякнуть глупость, можно просто сидеть в кресле, теребя четки, и чтоб Инуки с Артин в две руки растрепывали тебе волосы. )) Можно смотреть в лица и слушать песни.
Важные, осмысленные и очень разные. В три потока.
Первый поток - как восточный ветер. Песни, которые поет Алия. Алия-Роксана. Еще до того, как я узнала ее имя, со мной случились ее гитарные переборы и сложный, переливчатый голос. Летучие мыши, и зайвороны, и "жизнь - это черная кошка с белым хвостом", и что-то рвущееся-толкиеновское, старое, нежное, и Лорина "Автобиография". Как лист увядший падает на душу...
Второй поток - как южный ветер. Песни, которые поет Эжен. Резкость движений. Блик на очках, и не разглядеть глаз. Глаза могут быть закрыты. Сила и нервность.
"Имя любви", которое Эжен все-таки вспомнил (мой заказ). И "Романс Масахиро Сибаты", и "Романс Того-кого-нельзя-называть", и "Танго Люпина", и "Рок-н-ролл мартовских ид", и даже "Танцуй..."; и - всем.
Третий поток - как западный ветер. Песни, которые поет Чешир. От "Андрогина" и "Финала 30-летней" - до "Багерлее-блюза", видеорядом к которому опять-таки Эжен, упоенный, где-то не с нами, на фоне кафельной стены и черной петли.
Фотоаппарат мне!
Причем два. Один обычный, второй - как у Гесера Ивановича. Остановить мгновенье. Залипнуть в кухне, как в янтаре муха. Слишком хорошо сидим. А время течет слишком быстро и слишком незаметно - от одного такси, в котором я соседствовала с Виконтом и Чеширом, и до другого, с Чеширом, Эженом и Алией (и чуть не на Малый Конный).

... Все те тексты, которые сбываются с нами. Воспоминания и больницы. Идеи и энтузиазм. Самой себе написанные смс-ки.
"Все яблоки, все золотые шары..."
Кухни. Кухни, кухни.
Неописуемые, невыразимые кухни.

Непередаваемые, но исполненные значений разговоры с Чеширом. "Шоко", которое стало концептуальным уже само по себе (наша маленькая Франция).
И - как там говорил Электроник? - в каждой букве - полтора бита.
Диктофон этого не передаст.

Холодная улица, неиллюзорная близость, и то, что мы говорим друг другу, уже за гранью добра, зла и нездравого смысла.
Выражение "друг другу" здесь более чем уместно.
А мое косноязычие - более чем неуместно.
В Лондоне минус три и снег.

... Флэшбэк! Мелькают кадры. Отмотка - девять с половиной часов назад - до "Шоко" - до кухни - до наскоро проглоченного ужина - до сбербанка:
травмпункт. И квас в пластиковой бутылке, замерзший в лед, и я размораживаю его, прикладывая к теплой руке. Как раз в том месте, где ушиб. Я разговариваю с мамой про семью как таковую, про смерть Бэлы Абрамовны, про больницы и про всех нас. А потом несмело захожу в кабинет, и Ворчливый Травматолог, скользнув по мне взглядом, небрежно брякает:
- А вам не ко мне. Вам в перевязочную!
- Мне к вам, - говорю я тихонько. - Но по другому вопросу.
И шоколадка выскальзывает на стол, и карие глаза слегка теплеют, и Травматолог говорит своей коллеге:
- О! Теперь у нас есть шоколадка!
И мне кажется, что он рад. Я гордо иду в перевязочную, где меня - ну, что-то же надо сделать, раз пришла! - густо замазывают бриллиантовой зелени раствором.
И когда я выхожу из перевязочной, Травматолог останавливает на мне взгляд. Спрашивает - и в его голосе я слышу усталость, нотки теплоты, нотки интереса:
- До какого числа у вас больничный?
- До первого.
- Как вы вообще себя чувствуете?
- Я? Прекрасно!
И в этой точке контакта покидаю кабинет. И думаю: "Ну вот. За мной в очереди только одна тетенька. Потом он сможет отдохнуть, бедняга".

А еще - о Хаусе. Ворчливый, внешне пофигистичный, кареглазый российский травматолог средних лет ничуть на него не похож. Но я прихожу к мысли, что морально я готова ко встрече не только со Страшным Черным Лесным Говном, но и с Хаусом. Потому что реальная мед.помощь мне действительно важнее, чем любезность.
Плевать на этику. Точнее, на ее нарушения. Царапнет, да не заденет глубоко.
А Хаус, не делая вид, что заинтересован, делает хорошо.
Тот же Чейз, не делая вид, что заинтересован, может налажать. Может быть небрежен. Я сейчас говорю о тех временах, когда он еще не был хирургом.
Предпочтительнее всех, конечно, Форман. Тщательность и выверенность действий, отмеренная доза сочувствия - и никаких трясений над. Внимание - но не больше положенного. Равновесие.

P.S. А еще я теперь (теоретически) знаю, что сигарета + ментоловый леденец = ощущение ментоловой сигареты. ))
Психи, психи! Мои друзья психи!